Литература

Глава XI - Заточение Бахауллы в Акке

С прибытием Бахауллы в Акку начинается последний этап Его сорокалетнего служения, заключительная сцена и даже кульминация этого служения, большей частью прошедшего в изгнании. Судьба изгнанника, сначала приведшая Его в цитадель шиитского ислама и заставившая вступить в контакт с его выдающимися теоретиками, впоследствии - занесшая в столицу Оттоманской империи, заставившая выступить с эпохальным обращением к султану, его приближенным и ведущим суннитским иерархам, теперь увлекла Его к берегам Святой Земли - Земли, заповеданной Господом Аврааму, освященной Откровением Моисея, прославленной жизнями и трудами иудейских патриархов, судей, царей и пророков, чтимой как колыбель христианства и как место, где Зороастр, по свидетельству Абдул-Баха, "имел беседы с некоторыми Пророками Израиля", и отожествляемое в Исламе с ночным путешествием Апостола через семь небесных сфер к престолу Всемогущего. В этой святой и славной земле, "гнезде всех Пророков Господних", в "Долине неисповедимого Завета Божия", в "Незапятнанной Обители, вЗемле немеркнущего величия", суждено было Изгнанному из Багдада, Константинополя и Адрианополя провести треть отпущенного Ему земного срока и более половины всего периода Его Миссии. "Трудно понять, - пишет Абдул-Баха, - что еще могло заставить Бахауллу покинуть Персию и раскинуть Свой шатер в Святой Земле, как не гонения Его врагов, доведшие Его до изгнания и ссылки".

И действительно, подобная развязка, уверяет нас Он, уже была предречена "устами Пророков, живших две-три тысячи лет назад". "Верный Своему обетованию", Бог "поведал некоторым из Пророков благую весть о том, что "Господь Сил явится в Святой Земле". По этому поводу пророк Исайя написал в своей Книге: "Взойди на высокую гору, благовествующий Сион! Возвысь с силою голос твой, благовествующий Иерусалим! Возвысь, не бойся; скажи городам Иудиным: вот - Бог ваш! Вот Господь Бог грядет с силою и мышца Его со властию". И царь Давид предсказывал в своих псалмах: "Поднимите врата, верхи ваши; и поднимитесь, двери вечные, и войдет Царь Славы! Кто сей Царь Славы? - Господь Сил, Он - Царь Славы". "С Сиона, который есть верх красоты, является Бог. Грядет Бог наш, и не в безмолвии". Сходным же образом предсказал Его пришествие Амос: "Госполь возгремит с Сиона и даст глас Свой из Иерусалима, - и восплачут хижины пастухов, и иссохнет вершина Кармила".

Саму Акку, окаймленную "славой Ливана", из которой открывается просторный вид на "великолепие Кармеля", расположенную у подножия холмов, окружающих дом Самого Иисуса Христа, царь Давид назвал "Градом Крепким", Иоссия именовал "вратами надежды", и ее имел в виду Иезекииль, когда говорил о "вратах, глядящих на Восток", откуда "слава Бога Израилева придет путями восточными", и глас Его будет подобен "шуму вод многих". Арабский пророк описывал Акку как "город в Сирии, которому Господь явил новую милость", "лежащий меж двух гор... посреди зеленой долины", "на берегу моря... простертого пред Престолом", "город белый и белизной своей угодный Господу". "Блажен человек, - заверяет Он, по утверждению Бахауллы, далее, - видевший Акку, и блажен тот, кто видел человека, видевшего Акку". И далее: "Голос того, кто вознес в ней молитву, достигнет Царствия Небесного". И вновь: "Бедняки Акки - цари и князья в Царствии Небесном. Лучше прожить месяц в Акке, чем тысячу лет в любом ином месте". Кроме того, в замечательном предании, вошедшем в труд шейха Ибн аль-Араба под названием "Футухат Макийа", в предании, которое, по общему признанию, принадлежит самому Мухаммаду и которое Мирза Аб уль-Фадл цитирует в своем "Фараиде", содержится весьма знаменательное предсказание: "Все они (спутники Каима) будут убиты, и лишь один достигнет равнины Акки - Праздничных Палат Божиих".

Сам Бахаулла, как пишет Набиль в своем повествовании, еще в первые годы своего изгнания в Адрианополь в косвенной форме упоминал об этом городе в Своей Скрижали Лоух-е Сайах, называя ее "Долиной Набиля", поскольку слово "Набиль" в численном выражении равно слову "Акка". "По Нашем прибытии, - предсказывает Он в Своей Скрижали, - Нас встречали знамена света, и Глас Духа изрек, говоря: "Скоро все живущие на земле встанут под эти знамена".

Изгнание, продлившееся более двадцати четырех лет, на которое, в своей неутолимой ненависти и недальновидности, два восточных деспота совместными усилиями обрекли Бахауллу, войдет в историю как период, ставший свидетелем чудесных и поистине коренных перемен в обстоятельствах жизни и деятельности Самого Изгнанника, период, который будут вспоминать в основном благодаря ужесточению гонений, то затухавших, то вспыхивавших вновь, с исключительной жестокостью, по всей Персии, и одновременно - благодаря увеличению числа Его последователей, и, наконец, как период чрезвычайно плодотворный как по количеству, так и по значимости явившихся из-под Его пера сочинений.

Прибытие Бахауллы в штрафную колонию Акка далеко не означало конец Его несчастий; напротив, оно стало началом великого кризиса, характеризовавшегося жестокими страданиями, суровыми ограничениями и глубоким душевным смятением, превзошедшим даже смертные муки в тегеранской темнице Сейах Чаль, с которым не сопоставимо никакое другое событие века за исключением внутренних потрясений, пошатнувших устои Веры в Адрианополе. "Знай же, - пишет Бахаулла, желая подчеркнуть, сколь критическими были девять лет Его ссылки в город-тюрьму, - что по прибытии Нашем на это Место, Мы решили именовать его "Величайшею Темницей". Хотя и случалось Нам прежде и в иной земле (в Тегеране) страдать под тяжестью цепей и оков, Мы не называли то место сим именем. Итак, понимающий да поймет!"

Тяжкие испытания, выпавшие на Его долю как прямое следствие покушения на жизнь Насир ад-Дин-шаха, явились плодом усилий исключительно внешних врагов Веры. События в Адрианополе, расколовшие общину последователей Баба, были обусловлены внутренними причинами. Новый кризис, почти на протяжении десятилетия державший в напряжении Самого Бахауллу и Его спутников, проявился не только в нападках внешних врагов, но и в кознях и интригах врагов внутренних, равно как и прискорбных деяниях тех, кто, нося Его имя, совершал то, что заставляло изливаться в жалобах Его сердце и Его перо.

Акка - древняя Птолемаида, позднее - Сен-Жан д'Акр крестоносцев, успешно выдержавшая осаду наполеоновских войск, при турках превратилась в штрафную колонию, куда со всех концов турецкой империи направлялись убийцы, грабители и политические смутьяны. Оенбсенная двойным рядом крепостных укреплений, она была населена людьми, которых Бахаулла нарек "змеиным племенем"; внутри не было ни одного источника воды; город кишел паразитами, сырой, похожий на пчелиные соты, с мрачными, зловонными, извилистыми улочками. "Судя по тому, что здесь говорят, - вспоминает Величайшее Перо в Лоух-е Султан, - это самый безобразный из всех городов мира, самый неприглядный из них, имеющий самый неприятный климат, с самой грязной водой, которую только можно себе представить. Поистине он похож на царство сов". Воздух города был столь зловонным, что, по присловью, ни одна птица не могла пролететь над ним, не упав замертво.

В соответствии с пространными приказами султана и его советников изгнанники, обвинявшиеся в том, сами впав в глубокое заблуждение, увлекали за собой по гибельному пути других, содержались в самой строгой изоляции. Втайне власти надеялись на то, что пожизненное заключение, к которому они были приговорены, закончится смертью. Согласно фирману султана Абд уль-Азиза от пятого дня месяца Раби ус-Сани 1285 года хиджры (26 июля 1868) сторонники Бахауллы не только приговаривались к вечному изгнанию, но также и к строжайшему заключению, без какой бы то ни было возможности общаться друг с другом и прочими обитателями колонии. Вскоре после прибытия изгнанников текст фирмана был зачитан вслух в главной мечети города как предупреждение всем его жителям. Аккредитованный в Турции персидский посол всячески старался успокоить свое правительство в письме, написанном чуть более года спустя после высылки Бахауллы в Акку: "Я лично отдал телеграфные и письменные распоряжения, запрещающие Ему (Бахаулле) общаться с кем-либо помимо своей жены и детей, а также под каким бы то ни было предлогом покидать дом, где Он содержится под стражей. Три дня тому назад я также поручил Аббас Кули-хану, генеральному консулу в Дамаске, прямо проследовать в Акку... снестись с губернатором на предмет принятия всех мер, необходимых для строгого содержания заключенного... и чтобы назначить перед возвращением в Дамаск представителя на месте, который наблюдал бы за неукоснительным выполнением всех приказов и распоряжений турецкий властей. Помимо того я поручил ему каждые три месяца наведываться в Акку с тем, чтобы лично наблюдать за поведением заключенных и предоставлять соответствующий рапорт в посольство". Отныне Вождь Движения был окружен столь плотной стеной молчания и неизвестности, что бахаи Персии, встрвоженные слухами, которые распускал Азали из Исфахана, о том, что, Бахаулла, якобы, утонул, попросили английское телеграфное агенство в Джулфе подтвердить или опровергнуть эти слухи.

После нелегкого морского путешествия ссыльных - мужчин, женщин и детей - на глазах у любопытной и грубой толпы, собравшейся поглазеть на "персидского Бога", высадили на берег и отвели в армейские казармы, где и заперли, поставив у дверей часовых. "В первую ночь, - свидетельствует Бахаулла в Лоух-е Раис, - никому не давали ни еды, ни питья... Даже тем, кого мучила жажда и кто прочил воды, было в этом отказано". Вода в источнике во дворе казарм была столь зловонна и отвратительна на вкус, что никто не мог пить ее. Каждому выдали по три соленых черных хлеба, которые затем, когда, под охраной, ссыльных отвели на базар, удалось обменять на два, лучшего качества. В дальнейшем вместе положенной доли хлеба им попросту выделяли несколько жалких грошей на пропитание. Вскоре после приезда все ссыльные, кроме двоих, заболели. Лихорадка и желудочные расстройства, вкупе с испепеляющей жарой, усугубляли их страдания. Трое человек погибли, среди них - двое братьев, умерших в ту же ночь, "в тесных объятиях друг друга", как пишет Бахаулла. Тогда Он велел продать ковер, на котором молился, чтобы на эти деньги купить им саваны и устроить похороны. Вырученную жалкую сумму отдали надсмотрщикам, которые отказывались хоронить тела, пока им не оплатят расходы. Позже стало известно, что тела братьев похоронили, даже не обмыв и не завернув в саваны, без гробов, в той одежде, которая на них была, хотя, как утверждает Бахаулла, денег было дано вдвое больше, чем требовалось на похороны. "Никто не знает, - пишет Он Сам, - что ожидает нас в будущем, кроме Бога, Всемогущего и Всеведующего... С тех пор как стоит мир, не свершалось еще столь невиданной и неслыханной жестокости". "Большую часть Своей жизни, - пишет Бахаулла о Себе, - был Он терзаем врагами. Ныне же переполнилась чаша Его страданий - здесь, в сей темнице скорби, куда гонители несправедливо заключили Его".

Нескольким паломникам, которым удалось-таки, несмотря на строжайший запрет, достичь врат Тюрьмы ( некоторые из них проделали весь путь из Персии пешком), пришлось удовольствоваться тем, чтобы лишь мельком увидеть в окне лицо Узника, в то время как они стояли по другую сторону крепостного рва. Тем немногим, кто смог все же проникнуть в город, пришлось, к их великому огорчению, обратить назад свои стопы, так и не узрев Его лица. Первый из них - воплощенное самоотречение, Хаджи Аб уль-Хасан Арзикани, прозванный Амин Илахи (Доверенный Бога) - свиделся с Бахауллой лишь в городской бане, причем ему нельзя было даже приблизиться к Бахаулле и хоть одним знаком выдать, что он Его узнал. Другой паломник, Устад Исмаил Каши, пришедший из Мосула, часами простаивал на дальнем конце рва, завороженно глядя на окно своего Возлюбленного, но из-за слабости зрения так и не увидел Его лица и вынужден был удалиться в служившую ему жилищем пещеру на горе Кармель - случай, вызвавший слезы у Святого Семейства, с тревогой, издали наблюдавшего крушение надежд этого человека. Самому Набилю пришлось бежать из города, где его узнали, лишь на мгновение увидев мелькнувшее в окне лицо Бахауллы, после чего он вновь начал бродить по окрестным городам - Назарету, Хайфе, Иерусалиму и Хеврону, пока постепенное смягчение запретов не позволило ему присоединиться к изгнанникам.

К грузу тяжких страданий добавилась горечь неожиданной трагедии - преждевременная утрата благородного, набожного Мирзы Махди, Самой Непорочной Ветви, двадцатидвухлетнего брата Абдул-Баха, доверенного Бахауллы и Его спутника по изгнанию, начиная с тех дней, когда, ребенком, его привезли из Тегерана в Багдад к Отцу после Его возвращения из Сулейманийа. Однажды вечером, в свете сумерек он прогуливался по крыше казарм, как обычно предаваясь благочестивым размышлениям, и упав в открытое слуховое окно на стоявшую на полу деревянную клеть, пронзившую ему в нескольких местах грудь, отчего он и умер двадцать два часа спустя в двадцать третий день месяца Раби уль-Авваль 1287 года хиджры (23 июня 1870 года). Его предсмертные слова, обращенные к скорбящему Отцу, были о том, что жизнь его может стать искупительной жертвой, принесенной во имя тех, кому мешали воссоединиться с их Возлюбленным.

В исполненной высокого смысла молитве, явленной Бахауллой в память о Своем сыне - молитве, восхваляющей его смерть наряду с такими великими актами жертвенности, как намерение Авраама принести в жертву Своего сына, как распятие Иисуса Христа и мученическая кончина Имама Хусейна, - мы читаем следующее: "О Повелитель мой, я принес в жертву то, что Ты дал Мне, дабы подвигнуть души слуг Твоих и во имя единения всех живущих на земле". Созвучны им и пророческие слова, с которыми Он обратился к Своему сыну-мученику: "Ты - Доверенный Бога и Его Сокровище на этой Земле. Отныне Господь явит чрез тебя то, что Ему желательно".

После того, как в присутствии Бахауллы тело юноши, что "был создан из света Баха", чью "кротость" свидетельствовало Само Великое Перо, о "таинстве" чьего вознесения упоминает то же Перо, было омыто, его в сопровождении тюремных надзирателей вынесли за городские стены и положили рядом с гробницей Наби Сале, откуда семьдесят лет спустя их, одновременно с останками его прославленной матери, пеернесли на склон горы Кармель, поместив вблизи от могилы его сестры, под сенью святой гробницы Баба.

Но этим не закончились несчастья и беды узника Акки и Его товарищей по изгнанию. Четыре месяца спустя после трагического происшествия в связи с мобилизацией турецких войск Бахаулла и все, кто был с Ним, вынуждены были покинуть казармы. Бахауллу и Его семью перевели в дом Малика, расположенный в западной части города, но прожили они там три месяца, после чего власти поселили их в стоявшем напротив доме Хаввама, оттуда еще через несколько месяцев они снова были вынуждены переехать на новое место - в дом Рабиха, и, наконец, четыре месяца спустя их перевели в дом Уди Хаммара, где условия были таковы, что тринадцать человек, мужчины и женщины, ютились в одной комнате. Несколько человек разместились в других домах, а остальных поселили в караван-сарае Хан Амавид.

Строгая изоляция, в которой содержались ссыльные, едва успела ослабнуть, и постоянный надзор за ними был снят, когда внутренний кризис, зревший в недрах общины, неожиданно разразился и повлек за собой катастрофические последствия. Поведение двух изгнанников, сопровождавших Бахауллу в Акку, было таково, что Ему пришлось наконец насильно исключить их, чем не замедлил в полной мере воспользоваться Сейид Мухаммад. Пополнив число своих, действовавших как шпионы, старых приспешников этими двумя новобранцами, он вновь обрушил на Бахауллу поток клеветы и обвинений, вновь оплел сетью интриг, еще более опасных, чем то было в Константинополе, рассчитанных на то, чтобы вызвать среди и без того предубежденного и настороженного населения новую вспышку волнения. И вновь жизнь Бахауллы оказалась в прямой опасности. Вопреки тому, что Он Сам несколько раз строго-настрого запрещал Своим последователям предпринять, будь то устно или письменно, какие-либо действия, направленные против их мучителей, и даже отослал обратно в Бейрут одного недавно обратившегося араба, который безрассудно и опрометчиво вынашивал планы отомстить за зло, причиненное любимому Вождю, - семеро из Его спутников тайно выследили и умертвили троих из их гонителей, в том числе Сейида Мухаммада и Ага Джана.

Неописуемое смятение охватило и без того пребывающих в унынии членов общины. Возмущение Бахауллы не знало границ. "Вздумай Мы упомянуть, - так выражает Он Свои чувства в Скрижали, явленной вскоре после роковых событий, - о том, что обрушилось на Нас, то горы рухнули бы и раскололся бы свод небес". "Тяготы заключения, -пишет Он по другому поводу, - не страшат Меня. Но что поистине устрашает Меня - это поведение тех, кто любит Меня, заявляет о том, что верен Мне, и все же свершает поступки, заставляющие стенать Мое сердце и Мое перо". И вновь: "Заключение - не позор для Меня. Нет, жизнь Моя прославит Меня. Что поистине считаю Я позором - это поведение тех из Моих последователей, которые исповедуются в любви ко Мне, на деле же следуют Злой Воле".

Он диктовал Свои Скрижали ученикам, когда губернатор во главе солдат с саблями наголо окружил Его дом. Все население, так же как и военные власти, было сильно взбудоражено. Шум и крики слышались со всех сторон. Бахаулла получил приказ немедля явиться в городскую управу, где Его подвергли допросу, заставили провести первую ночь под стражей вместе с одним из сыновей в Хан Шавирди, на следующие две ночи Его перевели в лучшее помещение в одном из домов, расположенных по соседству, и лишь через семьдесят часов позволили вернуться домой. Абдул-Баха в эту же, первую ночь бросили в тюрьму, заковав в цепи, после чего Ему было разрешено присоединиться к Отцу. Двадцать пять спутников Бахауллы оказались в другой тюрьме, скованные по рукам и ногам; всех их, за исключением тех, кто был непосредственно повинен в злодействе и провел в тюрьме несколько лет, позже перевели в Хан Шавирди, и там они оставались под стражей полгода.

 "Считаете ли вы правильными, - без обиняков спросил Бахауллу комендант города, - действия ваших последователей?" "Если один из ваших солдат, - последовал мгновенный ответ, - совершит предосудительный поступок, будете ли вы ответственны и понесете ли за него наказание?" Во время допроса Его попросили назвать с вое имя и страну, откуда Он родом. "Это ясно как солнце", - ответил Он. Тогда Ему вновь задали тот же вопрос, на что Он отвечал: "Я полагаю, будет нехорошо упоминать об этом. В вашем распоряжении указ губернатора, где все сказано". Допрос возобновился уже в более почтительном тоне, и Бахаулла властным, торжественным голосом произнес следующие слова: "Имя Мое - Бахаулла (Свет Бога), родина Моя - Нур (Свет). Теперь вы знаете все". Затем он обратился к муфтию с короткой речью, полной скрытых упреков, а после - ко всему собранию, причем говорил так проникновенно и страстно, что никто не отважился возражать Ему. Под конец, прочитав несколько стихов из Суре-йе Мулук, Он встал и покинул собрание. Вскоре после произошедшего губернатор велел на словах передать Ему, что Он свободен вернуться домой и что он, со своей стороны, извиняется за случившееся.

После этого жители города, уже заранее настроенные против изгнанников, воспылали еще большей враждебностью по отношению к тем, кто был так или иначе связан с новой Верой. Их открыто, в лицо обвиняли в богохульстве, атеизме, терроризме и ереси. Аббуд, живший в соседнем с Бахауллой доме, укрепил стену, отделявшую его жилище от внушавшего страх, подозрительного и опасного Соседа. Даже детей заключенных, в эти дни, если они осмеливались показываться на улице, преследовали, осыпали бранью и побивали камнями.

Чаша страданий Бахауллы переполнилась. Положение продолжало оставаться крайне унизительным, тревожным и даже опасным вплоть до того момента, когда волею неисповедимого Провидения нищенские, жалкие условия, в которых существовали ссыльные, стали мало-помалу улучшаться, что явилось знаком нового поворота в судьбах Веры, еще более заметного, чем перемены, происходившие в последние годы пребывания Бахауллы в Багдаде.

Постепенное осознание всеми слоями населения полной невиновности Бахауллы; медленное проникновение истин Его учения сквозь броню людского безразличия и фанатизма; назначение благоразумного и гуманного Ахмада Бег Тоуфика губернатором вместо его предшественника, проникнутого духом ненависти по отношению к Вере и ее последователям; неустанная деятельность Абдул-Баха, который в полном цвете лет, общаясь с самыми разными людьми, все больше демонстрировал Свою способность встать на защиту Дела Отца; предопределенное свыше увольнение офицеров, виновных в длительном заключении ни в чем не повинных ссыльных, - все это прокладывало путь к тому новому, постепенно устанавливающемуся отношению к Бахаулле и Его Вере, отношению, которое навсегда связано с годами Его изгнания в Акку.

Столь великим почтением - вследствие общения с Абдул-Баха и чтения писаний Его Отца, которые злоумышленники специально предоставляли в его распоряжение, надеясь вызвать губернаторский гнев, - исполнилось сердце этого человека, что он неизменно отказывался появляться в присутствии Бахауллы, не сняв сапог в знак уважения перед Ним. Поговаривали даже о том, что его любимые советники и есть те самые ссыльные последователи Узника, находившегося под его надзором. Он намеревался отправить собственного сына набираться света учености у Абдул-Баха. Однажды, во время аудиенции у Бахауллы, которой губернатор долго добивался, в ответ на вопрос, не может ли он оказать Бахаулле какую-либо услугу, Он предложил губернатору восстановить акведук, которым не пользовались вот уже тридцать лет, - предложение, которое было немедленно принято. Также почти не перпятствовал он и притоку паломников, среди которых были набожный и уважаемый Мулла Садик Хорасани и отец Бади, выжившие после осады форта Табарси, хотя высочайший указ запрещал им вход в город. Мустафа Дейа-паша, назначенный губернатором несколько лет спустя, дошел даже до того, что разрешил Узнику свободный проход через городские ворота в любое время, от чего Бахаулла, впрочем, отказался. Даже муфтий Акки, шейх Махмуд, известный своим фанатизмом, принял новую Веру и, пылая воодушевлением, составил сборник исламских преданий об Акке. Случайно и ненадолго попадавшие на губернаторский пост люди, как ни противен им был дух нового увения, не могли, несмотря на произвол и полноту своей власти, препятствовать силам, которые увлекали Творца Веры к действительному Его освобождению и конечному исполнению Его цели. Ученые и даже сирийские улемы, поддавшись общему настроению, с течением времени один за другим заявляли о признании растущего величия и влияния Бахауллы. Азиз-паша, который в Адрианополе проявлял глубокую привязанность к Абдул-Баха и который тем временем успел получить титул Вали, дважды посещал Акку, не скрывая, что платит дань уважения Бахаулле и хочет возобновить дружбу с Тем, Кого он привык почитать и Кем восхищается.

Хотя Бахаулла практически перестал Сам выступать перед людьми, как Он обычно делал это в Багдаде, все же таково было Его влияние на жителей города, что они открыто утверждали, будто заметное улучшение климата и качества воды в Акке прямо связано с продолжительным пребыванием среди них Бахауллы. Сами обращения, которыми они пользовались, упоминая Его имя, - такие как "величественный вождь" и "его высочество" - говрят о почтении, каковое Он им внушал. Однажды некий европейский генерал, вместе с губернатором удостоенный Его аудиенции, оказался под таким впечатлением от Его личности, что все время так и "простоял коленопреклоненный у дверного порога". Шейх Али Мири, муфтий Акка, по просьбе Абдул-Баха настойчиво умолял Бахауллу по Своей воле прервать девятилетнее заключение в стенах города-тюрьмы. Сад Намайн - маленький островок, расположенный посреди реки к востоку от города, носящий почетное название Ризван, а также названный Бахауллой "Новым Иерусалимом" и "Нашим Зеленеющим Островом" - вместе с резиденцией Абдуллы-паши, нанятой и подготовленной для Него Абдул-Баха в нескольких милях к северу от Акки, отныне стали любимыми местами уединения и отдыха Того, Кто почти десять лет не покидал пределов города и Кто мог позволить Себе единственное физическое упражнение - однообразно мерить шагами Свою спальню.

Два года спустя дворец Уди Хаммар, на возведение которого было истрачено столько средств, в то время как Бахаулла томился в казармах, и который его владелец поспешно оставил вместе с семьей из-за вспышки эпидемии, был нанят и приобретен для Него - жилище, которое Он нарек "возвышенной обителью", местом, "которое Господь приуготовил и явил как прекрасный прообраз человечества". Поездка Абдул-Баха в Бейрут по приглашению бывшего великого везиря Турции, Мидхат-паши, произошедшая в эти дни; тесное общение Его с гражданскими и церковными главами города; Его встречи с прославленным шейхом Мухаммадом Абду подняли на невиданную дотоле высоту престиж общины и широко прославили самого выдающегося из ее членов. Роскошный прием, оказанный ему ученым и почитаемыми всеми шейхом Юсуфом, муфтием Назарета, принимавшим высшие чины Бейрута, который выслал делегацию из самых знатных членов общины, чтобы встретить Его на дороге, ведущей к городу, по которой Он ехал в сопровождении Своего брата и муфтия Акки, так же, как и великолепная встреча, оказанная Абдул-Баха шейху Юсуфу, когда тот посетил Его в Акке, пробудили зависть в сердцах тех, кто еще несколько лет назад обращался с Ним и Его товарищами по ссылке с презрительной издевкой.

Суровый указ султана Абд уль-Азиза, хоть официально и не отмененный, полностью утратил фактическую силу. Хотя Бахаулла и считался пока пленником, но "двери величия и истинного владычества", по словам Абдул-Баха, "были отныне распахнуты настежь". "Правители Палестины, - пишет Он далее, - завидовали Его могуществу и влиянию. Губернаторы и mutisarrifs генералы и представители местных властей униженно добивались чести удостоиться Его аудиенции, но на подобные просьбы Он чаще всего отвечал отказом".

В этом же дворце с Бахауллой четыре раза встречался известный ученый-ориенталист, проф. Э. Дж. Браун из Кембриджа, пять дней бывший гостем Бахауллы в Бахджи (с пятнадцатого по двадцатое апреля 1890 года); во время этих встреч Узник произнес бессмертные, исторические слова о том, что "все эти бесплодные распри, эти разрушитлеьные войны прейдут, и настопит время "Величайшего Мира". "Никогда не забуду Его лицо, на которое внимательно смотрел, - таково памятное для потомков свидетельство проф. Брауна, - однако я не могу описать его. Пристальный взор проницательных глаз, казалось, читал в вашей душе; в широких бровях угадывалась воастность и уверенность в себе... Мне не было нужды спрашивать, кто передо мной, поскольку я кланялся тому, кто был предметом такой любви и поклонения, какой могли бы позавидовать короли и по которой тщетно вздыхали бы императоры". "Здесь, - свидетельствует сам гость, - я провел пять памятных дней, на протяжении которых я находился в постоянном упоительном предвкушении бесед с теми, кто стоял у истоков этого могущественного и удивительного духа, который незримо, но все более ощутимо преображает людей, пробуждая их от глубокого, как смерть, сна. Это было действительно необычное и волнующее чувство, но я отчаиваюсь даже в малейшей степени донести до читателей это ощущение".

В том же году Бахаулла раскинул Свой шатер, "Обитель Славы", на горе Кармель - "Горе Бога и Его Винограднике", обиталище Илии, которую Исайя восхвалял как "Гору господню", к которой будут "стекаться все племена и народы". Четыре раза Он посещал Хайфу, причем последнее посещение продлилось почти три месяца. Во время одной из этих поездок, когда шатер Его стоял поблизости от монастыря кармелитов, Он, "Хозяин Виноградника", явил Скрижаль горы Кармель, содержащую множество замечательных пророчеств. В другой раз, стоя на склоне горы, Он Сам указал Абдул-Баха место, где навечно должны будут упокоиться останки Баба и сооружен достойный мавзолей.

Строения и земли на берегу озера, связанного со служением Иисуса Христа, были также приобретены по указанию Бахауллы, с целью посвятить их прославлению Его Веры, с тем, чтобы они стали предшественниками тех "благородных, впечатляющих сооружений", которые, как Он писал в Своих Скрижалях, "воздвигнутся во всех уголках Святой Земли", равно как и "прилегающие к Иордану богатые, священные земли", на которых, как Он пророчествовал в Скрижалях, "станут поклоняться и служить единому истинному Богу".

Огромное расширение объема переписки Бахауллы, организация агенства бахаи в Александрии для ее распространения и рассылки; действия, предпринятые Его стойким последователем Мухаммадом Мустафой, обосновавшимся в Бейруте, для обеспечения безопасности паломников, проходивших через этот город; сравнительная легкость, с какой титулованный Узник общался с постоянно множащимися центрами в Персии, Ираке, на Кавказе, в Туркестане и Египте; миссия, целью которой было начать кампанию систематического обучения в Индии и Бирме, возложенная Им на сулейман-хана Танакабуни, известного как Джамаль Эффенди; назначение нескольких Его последователей "Десницами Дела Божия"; восстановление Святого Дома в Ширазе, надзор и заботу о котором Он официально поручил жене и сестре Баба; обращение значительного числа приверженцев иудаизма, зороастризма и буддизма - первые плоды рвения и упорства, так ярко проявленных странствующими миссионерами в Персии, Индии и Бирме, - обращения, которые автоматически означали твердое признание ими божественного происхождения христианства и ислама, - все это свидетельствовало о жизненной силе руководства, которое не могли подорвать или уничтожить ни цари, ни духовные иерархи, сколь бы могущественны и враждебны они ни были.

Нельзя не упомянуть и о появлении процветающей общины в незадолго до того заложенном городе Ашхабате, в русской части Туркменистана, где доброжелательное отношение властей позволило устроить кладбище бахаи и приобрести землю для возведения строений, которым суждено было стать предтечей первого Машрик уль-Азкара в мире бахаи; о возникновении форпостов Веры в дальнем Самарканде и Бухаре, в самом сердце азиатского континента, как результате публичных выступлений и письменных трудов Фазиля Каини и ученого апологета Веры Бахаи Мирзы Абуль-Фадла; о публикации в Индии пяти томов писаний Автора Веры, включая Его "Наисвятую Книгу", - публикации, которая предвозвестила увеличение числа книг бахаи, выходивших на разных языках и в последующие десятилетия распространившихся как на Востоке, так и на Западе.

"Султан Абд уль-Азиз, - утверждал Бахаулла, по словам одного из Его спутников, - изгнал Нас в этот край, в самые жалкие условия, и поскольку целью его было унизить и погубить Нас, Мы использовали любой способ прославить и облегчить Наше положение". "Вознесем же хвалу Господу, - заметил Он также, о чем упоминает Набиль, - за то, что отныне все люди в этих краях проявляют готовность полностью подчиняться Нам". И, как далее говорится в том же повествовании: "Султан Оттоманской империи без всякого на то основания или права подверг Нас гонениям и сослал в крепость Акку. Его указ запрещал кому бы то ни было общаться с Нами, дабы сделать Нас предметом всеобщей ненависти. Тогда рука Всемогущего немедля отмстила за Нас. Ветрам разрушения повеяла она на двух его ожесточенных сердцем советников и поверенных, Али и Фуаде, а после - простерлась, дабы сорвать одежды с самого Азиза, и уловить его так, как может только Длань могучая и крепкая".

"Враги Его, - пишет Абдул-Баха, касаясь той же темы, - полагали, что Его заключение в корне уничтожит благое Дело, однако в действительности тюрьма лишь оказала великую помощь, способствуя его развитию". "...Достославный сей Человек, - утверждает Он далее, - смог продолжить Свое Дело даже в стенах Величайшей Темницы. Из стен ее воссиял Его свет; слава Его покорила мир, и весть о ней достигла пределов восточных и западных". "Светом единой звезды был вначале Его свет; ныне же он сияет ярко, как солнце". "Доныне, - утверждает Он далее, - не случалось подобного на Земле".

Стоит ли удивляться, что при виде того, как замечательно преобразились обстоятельства, сопровождавшие Его двадцатитрехлетнюю ссылку в Акку, Сам Бахаулла начертал следующие весомые слова: "Всемогущий... изменил лик сего Узилища, исполнив его Райским Восторгом, обратив его в Царствие Небесное".

Если заметили ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter

Консоль отладки Joomla!

Сессия

Результаты профилирования

Использование памяти

Запросы к базе данных